Расширенный поиск
Naruto Shippuuden
В мире Наруто незаметно пролетели два года. Бывшие новички пополнили ряды опытных синоби в ранге...
Naruto Shippuuden 294
20 декабря 2012
  • Наруто
  • Bleach
  • Fairy Tail
  • One Piece
rss
» Форум

Немного о японской культуре

Дела давно минувших дней, Преданья старины глубокой.
  1. Онлайн
    68

    Kay Imland

    Дайдзё-дайдзин

    Анимешники

    Сообщений: 549

    Какое-то время назад я прочел небольшое эссе Харуки Мураками из юмористического сборника "Асахидо наносит ответный удар".

    Судя по всему, это продолжение его сборника "Асахидо" (который видимо знают только специалисты по творчеству Мураками.).

    Харуки Мураками. Привычка учиться

    Немного о японской культуре

    «Всех людей по большому счету можно разделить на две группы: тех, кто любит объяснять что-то другим и тех, что любит послушать чужие объяснения. Конечно, в каждой из этих групп найдутся более или менее талантливые, но в такие тонкости мы не будем углубляться.

    Я отношусь к тем, кто любит учиться, а вот учить других людей мне совершенно несвойственно. Каждый раз, когда меня зовут прочесть лекцию или провести мастер-класс «Как написать роман», я вынужденно отказываюсь.
    Нет ничего более печального, когда человек, не способный обучать других, оказывается на месте преподавателя. Стоит мне только представить, какой роман после моей лекции кто-то захочет написать, как голова моя идет кругом.

    В американских университетах есть специальные творческие программы, где настоящие писатели учат студентов писать книги. Я никогда не принимал в них участия и поэтому точно не знаю, как все там устроено. Могу лишь догадываться, что 10 человек в группе собираются раз в неделю, чтобы прочесть вслух свои произведения, а потом их обсудить. Писатель, он же преподаватель, проверяет работы студентов и дает советы, как исправить ошибки. В чем прелесть этой системы? Студенты имеют возможность напрямую общаться с писателем и получать из первый рук действенные советы, а писатель имеет постоянный заработок. Объем работы в этой системе не такой уж большой, и свободное время писатель может тратить на собственное творчество. Я не могу в полной мере оценить насколько эта система эффективна, однако ничего плохого бы не было, если бы и в Японии появились подобные университетские программы. Для меня лично такая работа не подходит, однако какое замечательное слияние могло бы получиться — преподаватели, которые действительно умеют учить, и студенты, которые умеют учиться.

    «Да разве можно научиться писать книги в университетской аудитории?» — такое мнение я считаю ужасно однобоким. Люди, а в особенности молодые люди, учатся всему и везде, и университетская аудитория не кажется мне таким уж неподходящим местом.

    Впрочем сам я не люблю школу. Как следует я никогда не учился, и характер у меня был строптивый. Из средней школы мне запомнилось только, как учитель меня поколачивал; три года старшей школы я напропалую играл в маджонг и развлекался с девчонками; поступив в университет, ввязался в студенческие конфликты, вылетел после первого же семестра и сразу женился. Жизнь круто взяла меня в оборот, и что-то я совершенно не помню, чтобы я мог расслабиться и начать учиться как следует. Более того, я семь лет провел в Университете Васэда и совершенно ответственно заявляю, что не вынес из университета НИЧЕГО. Кроме своей жены. Но это приобретение трудно записать на счет превосходной университетской системы.

    Только когда я вышел в большой мир и стал членом общества, я полюбил учиться. Почему так? Может быть благодаря тому , что я успел вдоволь наиграться в школьные годы? Или из-за того, что я не вписывался в школьную систему? А может быть причина в том, что мне необходимо было действовать по собственной воле, и только это придавало всему какую-то ценность.

    На работе, когда выдавались выходные дни, я взахлеб переводил с английского любимые романы и учил французский язык со своим знакомым. Вот такой стала моя жизнь. Но и на работе я прилагал массу усилий, чтобы наблюдать, как люди ведут себя и внимательно слушал, о чем они говорят.

    Слушать, о чем говорят люди — занятие увлекательное. Каких только людей и мнений нет на свете. Некоторые заставляют тебя воскликнуть от восторга «Да неужели!», а другие кажутся примитивными и лишенными смысла. Но даже к глупым и бессмысленным вещам стоит прислушаться — именно так ты понимаешь, что за всем стоит какая-то своя система ценностей. К тому же, если ты сделаешь шаг навстречу и покажешь, что готов искренне слушать, люди распахнут тебе свою душу. В то время я еще не знал, что стану писателем ( какие там романы!), но этот опыт потом помог мне написать мои книги и сыграл в моей жизни большую роль. А ведь вот таким вещам как раз и не учат в университетах.

    Я думаю, и это мое субъективное мнение, что те, кто только и делал, что учился в молодые годы, став взрослыми превращаются либо в «перегоревших», либо в «ведомых». «Перегоревшие» учились как подорванные, но теперь они просто валяются на диване и смотрят телевизор, а «ведомые» хотя ничему особому уже не учатся, никак не могут обрести покой.

    В конце концов каждый волен жить так, как ему нравится, но я по-прежнему всем сердцем люблю тех, кто в школьные годы самозабвенно валял дурака.

    Судя по иллюстрациям моего друга, художника Андзая Мидзумару, можно предположить, что он тоже провёл свои юные годы беспечно прохлаждаясь.
    Arum нравится это сообщение.
    29 марта 2019 - 23:02 / #91
  2. Онлайн
    68

    Kay Imland

    Дайдзё-дайдзин

    Анимешники

    Сообщений: 549

    Весенний этюд: разница в восприятии времени года японцами и русскими

    Немного о японской культуре


    Вот как рассуждает на эту животрепещущую тему не абы кто, а Александр Мещеряков, Институт классического Востока и античности ВШЭ, доктор исторических наук!
    С самых давних времен японцы спорили: что прекраснее – весна или осень? Спорили и не находили ответа. Наверное, потому, что каждый сезон хорош по своему.
    Для среднеполосного обитателя удивительнее все же японская весна. В наших широтах весна дает о себе знать таяньем снега, ручьями, ледоходом, вздутием рек.

    Уж тает снег, бегут ручьи
    В окно повеяло весною…


    Если бы Алексей Плещеев жил в Японии, он бы такого не написал.

    Мне пришлось встречать весну в Киото. Полноводная осенью река Кацура равнодушно скребла по донным камушкам. Японские реки питаются не снегом, а дождями, которые редки в начале весны. Она не ассоциируется со слякотью и распутицей. Природа реагирует на ясное небо половодьем цветов, которые обступают тебя разномастной стеной. Цветущие деревья облепляют бабочки, сквозь зазоры между их воздушными крылышками рвутся трели. Странно находиться посреди моря цветов и не ощущать их аромата. Японские цветы и вправду отчего-то не слишком пахучи. Может быть, поэтому и пчел в Японии мало и ее обитатели большую часть своей длинной истории не баловались чаем с медом. Чай в Японии всегда пили таким, как он есть – горьким.


    Среди цветов японцам особенно полюбилась сакура. Особое очарование состояло в том, что цветение ее недолговечно. Стоит только подуть ветру, как ее лепестки усыпают землю. Поэты горевали об этом уже в Х веке.

    Ах, в этом бренном мире
    Итог всегда один…
    Едва раскрылись сакуры бутоны —
    И вот уже цветы
    Устлали землю.


    Любование сакурой нельзя откладывать на потом. Так что с началом цветения люди спешно устраивались под деревом, сочиняли стихи и выпивали. Вот как описывал весну философ, врач и просто симпатичный человек Кайбара Экикэн (1630-1714): «После того, как осыпался сливовый цвет, распускается персик… Пурпурный цвет — словно плывет облако перед глазами. Потом распускается сакура. Она трогает душу. Среди многих цветов нашей Японии сакура – самая красивая… Бродить по весне, жить, целый день любуясь цветеньем, – радость глаза, самая большая радость этого мира… Особенно хороши делаются оттенки, когда выпьешь немножко и смотришь на цветы в сумерках. Сидишь под цветущим деревом, упиваешься луной». Сегодня японцы стелют под сакурой какую-нибудь клеенку и тоже выпивают. Еще совсем недавно они пили подогретое сакэ в помещении, сейчас переходят на сакэ холодное – уже тепло! Но стихи сочиняют редко. Зато часто чихают и сопливятся, потому что страдают от цветочной аллергии. В старых текстах такого понятия мне обнаружить не удалось.

    Умеренное винопитие никогда не считалось в Японии за порок. Магазины торгуют спиртным круглые сутки. Названия марок саке отражают убеждение, что оно полезно для здоровья: часты словосочетания с «сосной» и «хризантемой» – символами долгожительства, здоровья и счастья. Нынешняя несмышленая молодежь часто предпочитает пиво, но его марки тоже способствуют бодрому настрою: «Асахи» («Утреннее солнце»), «Кирин» (это такое быстроногое и сообразительное мифологическое животное: тело оленя, хвост быка, на лбу, напоминающем волчий, – один рог). А на этикетке моего любимого «Эбису» изображен сулящий прибыток упитанный, хмельной и довольный божок.
    Еще одна освященная веками весенняя забава – запускание воздушных змеев. Она тоже имела отношение к поддержанию здоровья. Вслед за китайцами жизнь представлялась японцам сочетанием светлого и темного начал – Ян и Инь. Избыток того или иного считался вредоносным. Весна – это прибавление Ян, поэтому внутри ребенка кипит Янный жар, и для того, чтобы уберечь детей от болезней, взрослые мастерили змея, запускали его высоко в небо. Детвора же разевала от удивления и восторга рты, и тогда избыточный внутренний жар устремлялся вверх. В старой Японии год начинался не 1 января, как сейчас, а весной. Как начнешь год – тем его и кончишь. А потому весну следовало проводить весело и соблюдая здоровый образ жизни. Здорово!

    Когда теперешние мальчишки и девчонки наблюдают устроенные им на потеху шикарные шоу воздушных змеев, они тоже от удивления открывают рты. Не каждый из родителей слышал про Инь и Ян, поэтому мамаши воспринимают своих детей как голодных птенцов и беспрерывно суют им в открытые клювы какую-нибудь подкормку. Японцы никогда не жили богато. Они зажили богато всего полвека назад. Тогда-то и стали потреблять больше калорий.

    Нынешние японцы превзошли своих предков ростом, но до неба так и не доросли. Потому что никому на земле не дорасти до неба.
    Fortuity нравится это сообщение.
    6 апреля 2019 - 00:11 / #92
  3. Онлайн
    22

    Fortuity

    Буси

    Премиум

    Сообщений: 640

    Особенно хороши делаются оттенки, когда выпьешь немножко и смотришь на цветы в сумерках
    ну, русским тоже хорошо известно, что когда выпьешь многие становятся милее ))

    Наки сумо — японский фестиваль детского плача


    Немного о японской культуре


    Каждый год в апреле в буддийском храме Сенсо-дзи (Senso-ji) в старой части Токио проходит фестиваль Наки сумо (в переводе — плачущее сумо). В фестивале детского плача принимают участие сотни малышей, рожденных годом ранее.



    В Японии считается, что после этого ритуала дети будут расти здоровыми и без слёз. Согласно японским поверьям, плач младенца отпугивает злых духов, и чем громче плач, тем большей силой наделили ребенка боги и тем здоровее он будет.



    В конкурсе выигрывает ребенок, который плачет громче всех.



    Фестиваль имеет более чем 400-летнюю традицию и празднуется во всей Японии.



    В ходе соревнования два сумоиста-любителя, одетые в традиционные пояса, стоят лицом друг к другу и держат перед собой детей. По команде жреца, выступающего в роли судьи, сумоисты начинают корчить рожи и издавать странные звуки, доводя детей до плача.





    Если ребенок не реагирует на действия сумоиста, то судья в маске дьявола может также пугать ребенка.




    Судья прислушивается к каждому малышу, ведь он должен выбрать победителя.



    Некоторые малыши не хотят плакать и с удивлением смотрят на борцов,
    а иногда даже начинают смеяться.



    Соревнования проводятся с согласия родителей ребенка.



    Родители во время конкурса молятся в храме за здоровье своих детей.
    Kay Imland нравится это сообщение.

    Что-то можно посчитать невероятным и несбыточным, но все возможно.

    1 мая 2019 - 21:58 / #93
  4. Онлайн
    68

    Kay Imland

    Дайдзё-дайдзин

    Анимешники

    Сообщений: 549

    Театр Но – на границе двух миров


    Японская классическая поэзия – это мгновение осознанности красоты, собственных чувств, запечатленное в слове. В письменных знаках сокрыто очарование окружающего мира, его переменчивость и текучесть. А можно ли передать это с помощью движений? Средневековые японцы попробовали, и у них получилось. Так возник японский театр Но, который еще называют театром медитации в движении.

    Часто во время представления замечаешь уснувших зрителей, иногда они даже невзначай посапывают. Это не значит, что история, представленная на непривычной конструкции сцене, скучная, или что движения актеров чрезмерно замедленные, а общий ритм действия монотонно однообразен. Нет, совсем не так. В театре Но скукой и не пахнет. Такое заблуждение появляется из-за сравнения его с европейским театром. Чтобы понять очарование этой живой традиции, надо посмотреть на неё глазами японцев, создавших представления Но 600 лет тому назад.

    Немного о японской культуре

    Любая история в театре Но начинается с рассекающего пространство звука японской флейты. Она – дыхание действия. Первые звуки непривычному уху могут показаться слишком острыми, похожими на первые крики ребенка. Именно так рождается жизнь в мертвых знаках, которыми записан поэтический текст драм Но. После «первого вздоха» раздаются звуки ручных барабанов коцудзуми и цудзуми – это сердце истории. Как и у человеческого, у него свой ритм, который меняется от настроения и ситуации, будь то встреча с призраком кровного врага, или момент осознания вечности и неповторимости каждого мгновения.

    емы историй в театре Но многообразны и уникальны по создаваемой атмосфере. Встречаются достаточно конкретные истории,как, например, драма о прозрении Росэна, который увидел сон о своём благополучном будущем в придорожной гостинице города Кантан, проснувшись, принимает это ведение за учение Будды и осознаёт всю тщету человеческих амбиций и желаний («Кантан/邯鄲»); или события в храме Додзёдзи, где из-за неспокойного духа обманутой девушки не могут поднять новый колокол («Додзёдзи/道成寺»). А есть действия абстрактно поэтического содержания, как, например, «Муцура/六浦» – история о чувствах вечнозеленого клёна, или драма об одеянии небесной девы, которую нашёл рыбак («Хагоромо/羽衣»). В таких случаях сцена и зрительный зал погружаются в атмосферу галлюцинации, состояния между явью и сном. Это и важно. То, что современный зритель не может удержать своё сознание (нет навыка, мало практики) и погружается в сон – даже неплохо. Театр – объединяющее искусство. Так, когда зрители ненароком засыпают, и персонажи из драмы, и публика смотрят один общий сон.

    Как в японской поэзии есть сезонные слова, так и в театре Но есть сезонные драмы. Для каждого представления есть свой костюм с узором, зависящим от времени года: осенью – оранжево-золотые клёны, зимой – тёмно-зелёная сосна на лазурном фоне, весной – сакура в розовой дымке, пышные пионы или лиловые глицинии. Сценические кимоно расшиты золотыми и серебряными нитями. Костюм визуально увеличивает силуэт актера в несколько раз. Во многом это делается для того, чтобы исполнителя было лучше видно, ведь раньше представления шли при свете факелов. И в современности некоторые храмы продолжают показывать драмы такиги-Но при свете факелов (薪能), правда, по большей части огонь используют для создания необычной атмосферы: запах дыма, треск пламени, приятный жар, а сцена всё же освещена софитами.

    Исполнитель главного персонажа носит маску, которая, наоборот, размером с ладонь и только частично закрывает его лицо. Такое сочетание преувеличенного в размерах кимоно и аккуратной, выразительной маски создает «нечеловеческий», поэтически приукрашенный образ. Маска только на первый взгляд кажется застывшим немым слепком эмоции. Через мастерство актера она «оживает»: неподвижные черты её при определенном освещении, наклоне и повороте передают поток эмоций персонажа. А так как главными героями в театре Но могут стать духи деревьев или даже боги, то и эмоции их неуловимы, они завораживают и не поддаются описанию словами. Широко известная маска женщины-демона хання (般若能面) только при первом прямом взгляде устрашает и вызывает неприятие. Когда с ней работает актер, этот медиатор между миром реальным и миром поэзии, хання может стать брошенной любимым печальной женщиной, в которой борются боль обиды, жажда мести и мягкое чувство привязанности к желанному мужчине. А весь секрет заключается в наклоне маски.

    Поэзия – это запечатление живого изменяющегося мира в статичном, но эмоционально насыщенном слове. А театр Но – это новая жизнь, новое движение поэтического слова. В моменты, когда слово уже не может передать всю красоту содержания драмы, исполнитель начинает свой танец. В нём обычно мало жестов, перемещения также ограничены – ведь в маске, в которой почти ничего не видно, и в роскошном костюме, вес которого может достигать 10 кг и более, сложно активно двигаться. Но всё равно это – танец. Ведь в театре Но танцует не актер, танцует художественный образ, «вошедший» в тело актера. И хотя понимание происходящего затрудняет непривычный приём, когда хор, а не сам герой пропевает песнь о чувствах, которые испытывает в данный момент персонаж, и эта песнь на непонятном современному уху старояпонском сливается с мелодией барабанов и флейты, каким-то шестым чувством зритель познает недосказанную красоту момента. В данном случае срабатывает не логика, не осмысленное сознание, а, возможно, то, что древние греки называли катарсисом. А если искать определение в восточной культуре – момент сродни буддистской медитации, состояние наполненной пустоты.

    Любая стихотворная строка заканчивается. После слова остается пустое пространство. Так и драма Но заканчивается после танца.

    Актёры, хор и музыканты спокойно, в полной тишине покидают сцену.
    1 июня 2019 - 00:32 / #94
  5. Онлайн
    68

    Kay Imland

    Дайдзё-дайдзин

    Анимешники

    Сообщений: 549

    Тот самый икигай – открой в себе Вселенную


    Немного о японской культуре

    Японский язык богат на ёмкие и зачастую непереводимые одним словом определения: тут и печальное очарование вещей моно-но-аварэ (物の哀れ), и просачивающийся сквозь листву солнечный свет коморэби (木漏れ日), и неуловимая глубинная элегантность югэн (幽玄). Свойство это неразрывно связано с самим японским мировосприятием и соответствующей ему культурой, основанной на сложных, не всегда укладывающихся в четкие вербальные определения и схемы ключевых понятиях. Взять, например, все чаще встречающийся в лекциях всевозможных коучей и бизнес-тренеров икигай (生き甲斐) – что же это за зверь на самом деле?

    Дословно икигай означает “причина существования”, то есть, ни больше ни меньше, смысл жизни. Впрочем, забудьте все, что вы слышали: нет, икигай – это не обязательно работа, приносящая и удовольствие, и доход. Точнее, это может быть вообще не работа и даже не вид деятельности. Сами японцы словом икигай называют “источник ценности” – то, что делает бытие оправданным, вещь или вещи, ради которых можно жить и просыпаться по утрам. Икигай каждого человека непосредственного связан с его убеждениями и ценностями: это отражение внутреннего «я», то, что успокаивает и поддерживает в трудные моменты. В случае, если икигай– это действие, им не приходится заставлять себя заниматься, напротив такие действия происходят спонтанно и всегда – по собственному желанию человека.

    В западную поп-культуру и бесчисленные мотивационные курсы икигай проник благодаря нашумевшему ТЕД-выступлению журналиста National Geographic Дэна Бюттнера “Как дожить до ста лет”. Хотя сам Бюттнер ничего такого коучингового не имел в виду: проведя значительное время на островах Окинавы и обнаружив удивительно высокий процент долгожителей в этой префектуре, Бюттнер решил поглубже изучить уклад местных жителей. Среди прочего репортер обратил внимание на нежелание местных “выходить на пенсию” в западном понимании этого слова. Главными причинами этого он счел группы социальной поддержки моаи (模合), состоящие из близких друзей, своего рода аналог западных safety net и, собственно, икигай.

    Серия «Знаменитые произведения за 100 минут», Камия Миэко «Об икигай»


    Хотя и в самой Японии на каждом шагу об икигай стали разговаривать не так уж и давно. В повседневный обиход сарариманов и домохозяек слово вошло в 2001 году с легкой руки психолога Акихиро Хасэгавы. Согласно Хасэгаве, истоки понятия, которое он раскладывает на части ики (生き,бытие) и кай (甲斐, ценность) следует искать примерно в 9 веке, в эпоху Хэйан. Кай происходит от слова “ракушка”: ракушки крайне высоко ценились и зачастую использовались как метафора чего-либо ценного и важного. Есть в японском и другие слова с этими иероглифами, например, яригай (やり甲斐) и хатаракигай (働き甲斐), означающие, соответственно, ценность и осмысленность действия и работы.

    Один из важнейших трудов, посвященных понятию икигай и его истории называется довольно просто: “Об икигай” (生き甲斐について). В опубликованной еще в 1966 году работе психиатра Миэко Камия проводится параллель между икигай и западным понятием “счастье”: разница, по мнению автора, как всегда в нюансах. Если счастье западного человека кратковременно, как цветение сакуры, и существует лишь в настоящем и прошлом, то икигай – это то, что позволяет вам смотреть в будущее даже в самые страшные времена. Руссо считал, что лишь удалившись от общества и вернувшись к природе, можно вернуть себе настоящую человечность. Похожим образом Камия рассматривает индивида в неразрывной связи с природой, где именно последняя дает человеку икигай . Ни индивид, ни общество не могут создать икигай – его можно только обнаружить в себе. При этом он не связан со жгучим желанием жить – напротив, у человека, почувствовавшего свой икигай, создаётся ощущение, что он просто следует натуральному велению природы, естественному порядку вещей.

    Современному человеку свойственно желание дать чёткое определение каждому явлению. Так, многие сегодня связывают икигай со способностями – умственными в том числе. Однако многие ключевые понятия в японском имеют по два-три значения, объединенных общей идеей или образом. Не стал исключением и наш икигай, который нельзя охватить лишь одним интеллектом – ведь, если бы все было понятно и однозначно, это была бы уже не японская философия. Второе значение икигай, лишь окончательно запутывающее начинающих мотивационных гуру: психическое или духовное состояние, в котором человек ощущает, что его жизнь имеет смысл. Причем, что не характерно для обычно прагматичных японцев, это состояние не связано с финансовым благополучием: действительно, даже в крайней нужде человек может испытывать икигай, если у него есть цель – тогда икигай становится путем к этой цели, приносящим радость и удовлетворение. Проводившая исследования в лепрозории, Камия Миэко заметила, что в одних и тех же условиях некоторые пациенты теряли смысл жизни и полностью отдавались страданиям. Других же, напротив, переполняла радость от каждого прожитого дня. По наблюдениям Камии, часто икигай в полную силу раскрывается именно в минуты боли и страданий.

    Итак, как мы выяснили, однозначного толкования у нашего икигай быть не может. Мне больше всего нравится формулировка феномена другим психиатром, Кобаяси Цукаса в его эссе “Икигай: позволяя своим возможностям расцвести” (自分の可能性、開花させる過程): “Настоящий икигай – это когда человек, обладающий личной зрелостью, удовлетворивший свои желания, познавший любовь и счастье, понявший других и нашедший ценность в своем существовании, наконец достигает самореализации”. Так что, вопреки советам, не обязательно форсировать события и бросаться на поиски своего икигай. Продолжайте “жить просто и мудро” – и икигай найдет вас сам.
    25 июня 2019 - 23:10 / #95
  6. Онлайн
    68

    Kay Imland

    Дайдзё-дайдзин

    Анимешники

    Сообщений: 549

    Как читать японские трехстишия в XXI веке


    Магическая поэзия, которая произвела на европейцев ошеломительный эффект

    Немного о японской культуре


    Что такое хайку


    От поэта, сочиняющего стихи в этой форме, требуется, кроме некоторых формальных признаков — таких как определенное количество слогов (5–7–5) и обязательное «сезонное слово» (киго), — зафиксировать сиюминутное состояние жизни, то самое пресловутое «здесь и сейчас», которому сегодня за немалые деньги с разной степенью успеха учат современные коучи.

    Каким же образом поэт достигает этого состояния «здесь и сейчас», которое в теории японского стихосложения принято называть «моментом хайку»?

    Все значимые поэты жанра хайкай под одной обложкой. Здесь и Басё со всеми своими учениками, и Бусон с Иссой, и более ранние мастера, которые не так хорошо известны читающим по-русски
    По большому счету это всего лишь простое называние вещей своими именами. Не зря хайку определяют как поэзию существительных, где даже глаголов следует избегать, чтобы создать кристально чистый образ.

    Японские трехстишия не уводят читателя в мир грез и не заставляют горевать о прошлом — задача поэта и читателя заключается лишь в остром чувствовании конкретного момента. Это нехитрое состояние, тем не менее, произвело на европейцев ошеломительный эффект и заставило смотреть на эту поэзию как на магию в чистом виде.

    Некоторые современные литературоведы выражают довольно радикальные взгляды, заявляя, что хайку — это не текст, а антитекст, так как все самое важное не проговаривается и не записывается, а существует между строк, при этом все смыслы начитанный человек извлекает из культурного и исторического контекста.


    Один из крупнейших японских писателей, удостоенный в 1968 г. Нобелевской премии по литературе, о сокровенной сути японской души

    Ямагути Содо (1642–1716)


    Мнимая простота классической поэзии хайку делает ее чем-то схожей с авангардным искусством XX и XXI веков, а темы, которые поднимают средневековые поэты, оказываются неожиданным образом созвучны нашим дням.

    Весна в моей хижине
    В ней нет ничего, и потому —
    Есть в ней всё


    Это стихотворение можно рассматривать и как апологию бедности, и как чистую и незамутненную радость долгожданного прихода весны. Но почему здесь так важна весна? Да потому что это самый бедный на проявления сезон, и именно в этот момент ощутить полноту и наполненность жизни вокруг — бесценно.

    Ихара Сайкаку (1642–1693)


    Здесь ли сердце мое?
    Или, быть может, не пела ты
    Кукушка?


    Это самое первое трехстишие, которое написал великий японский романист Ихара Сайкаку (1642–1693). Сегодня он известен как автор фривольных романов, таких, например, как «Мужчина, предавшийся любви», и основоположник жанра «укиё-дзоси», то есть книг об изменчивом мире. Однако изначально прославился он именно как поэт, а современников особенно восхищала его способность писать хайку с необыкновенной быстротой. Существует легенда, что за одну ночь он создал шестнадцать тысяч стихов, впрочем, некоторые ученые уверяют, что это количество можно увеличить до двадцати трех тысяч пятисот трехстиший.

    Аудиоверсия первой книги в японской литературе о внутреннем мире гетеры, ее мыслях и чувствах

    Хайку о кукушке интересно и с точки зрения языка, и с точки зрения смысла. В самой первой строке Сайкаку пародирует голос кукушки повторяющимися слогами ко-ко-ко, а также отсылает читателя к конфуцианской аксиоме, проповедующей внимательность и акцентированность на состоянии «здесь и сейчас»: «Если твой разум отстранен, ты будешь смотреть, но не видеть, слушать, но не слышать».

    Мацу Басё (1644–1694)


    Мацу Басё (1644–1694) — главный поэт хайку, причисленный к лику синтоистских богов. Однако в этом стихотворении он проявляет себя совсем не как бог, а как обычный смертный, обуреваемый нешуточными страстями.

    Небольшая антология поэта-странника XII века, воспевающего цветущие вишни и печаль в пятистишиях танка. Его мировоззрение и авторский стиль повлияли на творчество Басё

    Банановое дерево
    Только посадил… и возненавидел
    Два ростка мискантуса


    В 1691 году ученики подарили ему росток бананового дерева, который по-японски звучит как «басё», что стало его самым известным псевдонимом. Сам Басё привязался к банановому дереву и стал ассоциировать себя с ним. В этом стихотворении поэт показывает свой гнев, который направлен на ростки сорной травы мискантуса — именно так чрезмерная любовь и привязанность к чему-то одному вызывает неконтролируемую ярость по отношению к другим проявлениям жизни, что не очень-то соответствует буддийскому взгляду на все сущее. Басё явно недоволен собой, хотя и находит смелость открыто фиксировать свои негативные мысли.


    Самый известный дневник странствий в жанре хайкай в японской литературе принадлежит, конечно же, Басё. Здесь проза и поэзия оказываются неотделимы друг от друга, а сам маршрут до сих пор повторяют многочисленных путешественники со всего мира

    Тиё (1703–1775)


    Редкая женщина могла в начале XVIII века стать поэтом хайку. Ведь быть поэтом означало прежде всего свободу, а такую свободу для женщины в те годы могло дать только монашество. Поэтесса Тиё (1703–1775), приняв постриг, смогла свободно путешествовать, что тоже было необходимо для поэта этого жанра, ведь свежесть восприятия давали именно странствия.

    Забыла я
    Что губы накрасила алым!
    Холодная чистая вода


    В этом стихотворении передан тот самый миг, когда она склоняется над чистой водой, чтобы напиться, и ловит себя на мысли, что не может этого сделать, ведь ее красная помада загрязнит кристальную чистоту ручья. Впрочем, здесь, возможно, проявляется еще и другая черта японского характера — боязнь нарушить статус-кво в природе и удивление от самой себя, преступницы, отраженной в чистой холодной воде.

    «Игра с котом», 1888. Цукиока Ёситоси
    24 июля 2019 - 23:12 / #96
  7. Онлайн
    68

    Kay Imland

    Дайдзё-дайдзин

    Анимешники

    Сообщений: 549

    Из эпохи в эпоху: японские замки и дворцы Адзути-Момояма


    Немного о японской культуре

    Как и в соседнем Китае, японская история удобно делится на культурно и эстетически стабильные периоды, перемежающиеся “эпохами перемен”. Один из таких переломных моментов – Адзути-Момояма. Конец XVI – начало XVII веков, период окончательного объединения страны и резкого поворота от религиозности к светскости. Особенно интересно проследить этот путь на примере архитектуры.

    Никко Тосёгу, храмовая архитектура после Токугава


    Эволюция японской архитектуры


    В эпоху придворной аристократии Хэйан наиболее распространенным стилем дворцовой архитектуры был синдэн-дзукури, окончательно сложившийся на рубеже IX-X веков. Собственно синдэн, спальный дворец, – это прямоугольное, приподнятое на столбах здание, состоящее из одной просторной залы, покрытой крышей с широким выносом. Внутреннее пространство синдэна не имело стен, а участки для отдыха и занятий отделялись ширмами и занавесом. Не было в синдэне и внешних стен – на ночь и в холодную погоду зала закрывалась подвесными деревянными ставнями.

    Фрагмент ворот Икэгами-Хонмондзи, храмовая архитектура буддизма


    С закатом императорской власти и выдвижением на первый план военно-феодального сословия в культурной жизни Японии все больше доминирует близкая военным философия дзэн-буддизма. В архитектуре это отражено развитием нового стиля, сёин-дзукури, соединившего черты храмового зодчества с дворцовой планировкой на базе эстетики дзэн. Так, главным помещением дворца стал кабинет для интеллектуальных занятий “сёин”, существовавший при дзэнских храмах. Ключевая для философии дзэн идея о неразрывной связи с окружающей природой привела к появлению системы интерьеров-конструкторов, где раздвижные наружные стены сёдзи связывали помещение дворца с внешним миром, а бумажные перегородки фусума позволяли варьировать размеры и конфигурацию внутреннего пространства. Именно в сёин-дзукури получают распространение привычное нам сплошное покрытие пола соломенными циновками татами, ниша с декоративными полками тигаиданаи другая ниша, токонома, предназначенная для размещения основных украшений интерьера: свитка какэмоно и цветочной композиции икэбана. Именно на основе синтетического сёин-дзукури и сформировался общий стиль японской архитектуры, который мы сегодня называем традиционным. Меняется и предназначение построек: в эпоху воюющих провинций вместо изысканных дворцов феодалы отдают предпочтение более полезным и функциональным замкам. Так открывается новая страница в истории японской архитектуры.

    Никко, здания сёин-дзукури


    Время замков


    Еще недавно японские оборонительные сооружения состояли из простеньких деревянных бараков, земляных укреплений, рвов и частоколов, однако стремительно меняющиеся реалии требуют новых подходов. Новые замки строятся с учетом европейских представлений о фортификации и главное – с учетом появления огнестрельного оружия. Первым важным отличием становятся массивные каменные стены с угловыми башнями, суми-гура, окруженные глубокими рвами. Внутри типичный замок представляет собой целую систему из нескольких рядов стен и подземных коридоров, окружающую центральную площадь хонмару, где обычно возводились резиденция феодала и центральная башня, тэнсюкаку, своего рода аналог европейского донжона. Состоящая из нескольких прямоугольных ярусов, опирающихся на каменный цоколь, башня служила символом величия и могущества хозяина, а заодно и последним опорным пунктом при осаде.

    Роскошное замковое оформление конца 16 века


    Первым по-настоящему масштабным замком нового типа стал Адзути, построенный Ода Нобунага на берегу озера Бива. Строительство, длившееся с 1576 по 1579, обошлось даймё так дорого, что Нобунага пришлось ввести специальный налог во всех находившихся под его властью провинциях. Адзути был прекрасно защищен от мушкетного огня, а полноценной артиллерией никто из соперников Нобунага еще не обладал. Адзути стал для своего времени не просто крепостью, но символом крепнущей центральной власти – в доказательство часть материалов и украшений Нобунага приказал доставить из дворца низложенных сёгунов Асикага в Киото. К сожалению, строившийся на века замок уже через три года был разграблен и сожжен войском убийцы Нобунаги, и кроме описаний современников, остатков фундамента и каменных стен от замка не уцелело ничего.

    Резное оформление ворот в Никко


    Вскоре замки такого типа были построены почти всеми крупными феодалами. Следующим “японским чудом света” стал замок в Осаке, возведенный по приказу преемника Ода, Тоётоми Хидэёси в 1580-х: колоссальное сооружение, намного превосходящее все строения Японии того времени и не уступавшее крупнейшим соборам средневековой Европы. Выходец из бедняков, Хидэёси любил показную роскошь: потолки и опоры в его дворцах были оклеены золотым листом; чаши, кубки, коробочки для чая и другие предметы быта выполнены из чистого золота. Впрочем, и этот очередной памятник человеческому тщеславию постигла участь предшественника: в 1615 году после захвата войсками Токугавы замок был полностью разрушен.

    Замок Нагоя


    Однако архитектурную революцию было уже не остановить. Менее грандиозные, но все же величественные замки строились и другими даймё, например, “Замок белой цапли” (сирасагидзё) в Химэдзи (1577-1580), замки Фусими (1593-1594), Мацумото (1597) и Нагоя (1610-1612). Замки отчасти стали символом консолидации японской народности: даже то, что крупный лес для сооружения замковых башен свозился со всех концов страны, способствовало ее объединению.

    Замок Нагоя


    Возвращение праздности


    После объединения страны и прекращения череды локальных военных конфликтов оборонительная функция замков постепенно отходит на второй план. Теперь это прежде всего парадные резиденции, отражающие эстетические идеалы нового правящего класса. Если сёин-дзукури эпохи Муромати еще отличался военной строгостью и простотой, то к концу XVI века в обиход все больше входят масштабность и пышность, не уступающие роскоши старых дворцов Хэйан. Функциональное устройство помещений все чаще уступает место декоративному: так помещения распределяются в соответствии с уровнем престижа, причем престиж того иного пространства и тех, кто в нем обычно находится, маркируется уровнем пола и интенсивностью декора. Пол главной части комнаты (дзёдан-но ма) приподнят: это кабинет хозяина и место приема почетных гостей. В главной комнате непременно имеются обе ниши, токонома и тигаидана, а также длинный, напоминающий подоконник, рабочий стол у окна – сёин-гамаэ. Фусума постепенно становятся все более орнаментированными, ширмы и украшения также используются, чтобы подчеркнуть высокое социальное положение хозяина.

    Фусума и орнаментальная золотая роспись, дзёдан-но-ма


    Самыми яркими примерами этого стиля можно считать монументальную резиденцию Токугава в Киото – Нидзёдзё и павильон “Плывущее облако” Хиункаку в монастыре Ниси-Хонгадзи, считающийся уцелевшей частью легендарного дворца Хидэёси Дзюракудай. Так, приемный зал Нидзёдзё состоит аж из пяти смежных помещений, где уровень пола повышается на одну ступень по мере приближения к главной комнате. В главной зале для церемоний насыщенность убранства достигает предела: потолок украшен орнаментальной золотой росписью, стены и перегородки – изображением сосен на золотом фоне, напоминающем задник сцены театра Но (впечатление усиливается за счет приподнятой площадки пола). Хиункаку считается единственным уцелевшим жилым помещением из многочисленных резиденций Хидэёси. Небольшое трехэтажное строение выделяется яркой отделкой и фусума, расписанными известным художником Кано Санраку. В павильоне также есть комнаты на разных уровнях, окруженный галереей кабинет и выходящая на пруд комната-док для лодки.

    Фусума и орнаментальная золотая роспись, дзёдан-но-ма


    Китайские ворота и мавзолеи Никко


    Особую роль в сёин-дзукури Хидэёси и Токугавы играют поражающие воображение вычурные парадные ворота карамон (“китайские ворота”). Сохранились целых три комплекта парадных ворота замка Фусими, настоящая гордости Хидэёси: после разрушения одни ворота были установлены в храме Тоёкуни-дзиндзя, другие стали парадными воротами Нидзёдзё, а самые величественные были встроены в стену монастыря Ниси-Хонгадзи в Киото. Вынос кровли карамон опирается на огромные, толстые столбы, сама кровля, как правило, обшита кипарисовой дранкой; ворота богато украшены орнаментами, изображениями цветов и птиц, лаком и металлическими накладками. Эти громоздкие, перегруженные деталями и краской символы Момояма можно считать своеобразным аналогом рококо в японской архитектуре.

    Ворота карамон


    Впрочем, пожалуй, самым известным примером этой вычурности по праву считается грандиозный погребальный комплекс Тосёгу в Никко, выстроенный в начале XVII века рядом с мавзолеями Токугава. Совмещая синтоистский и буддийский стили, Тосёгу состоит из 34 зданий, поражающих позолотой и чеканными деталями, деревянными барельефами и орнаментальными фризами. Продолжая параллель с имперским двором Хэйан, один из крупнейших современных японских архитекторов Тангэ Кэндзо считал мавзолей Токугавы почти точным воплощением эстетических взглядов подлинной аристократии. Впрочем, пословица “Не увидев Никко, не говори о прекрасном” (日光見わず、けっこう言わず ・ 日光を見ずして結構というなかれ) вошла в японских обиход уже очень давно.

    Ансамбль Никко, блеск и красота Адзути-Момояма и начала Эдо


    В архитектуре позднего Адзути-Момояма есть один важный, возможно, даже ключевой нюанс для понимания непреходящей популярности этих поражающих мириадами красок и деталей зданий. Строительство осуществлялось силами крестьян окрестных деревень, которые поневоле внесли в итоговый результат свой взгляд на мир – и собственные мечты о прекрасном. Дело в том, что грубая простота крестьянской жизни, эстетизированная интеллекуталами Муромати и монахами дзэн, самим крестьянам вряд ли казалась прекрасной. Напротив, показная роскошь и пышность вышедшего из крестьян Хидэёси апеллировала к их представлениям о том, какой должна быть красота, поэтому столь случайно состоявшееся объединение устремлений заказчика и исполнителя превратило архитектуру Химэдзи и Никко в достояние всего народа, общее культурное наследие.

    Ансамбль Никко
    Fortuity нравится это сообщение.
    3 августа 2019 - 22:46 / #97
  8. Онлайн
    68

    Kay Imland

    Дайдзё-дайдзин

    Анимешники

    Сообщений: 549

    ДВА ОТТЕНКА ГРУСТИ

    Почему большая часть японских стихов связана с осенью?


    Попробуйте пролистать любой сборник, где хайку одного автора расположены по сезонам, вы удивитесь, но осенняя подборка у любого поэта окажется самой обширной. Ведь осень — самое подходящее время для поэтический грусти, а японские поэты любят предаваться этому чувству.

    Во времена Басё поэтическую грусть в хайку выражали с помощью двух разных подходов — «саби» и «сиори».

    «Саби» — японская философская грусть с отчётливым привкусом одиночества. Причём не личного, а вселенского одиночества, которое не связано с личными потерями ( как смерть близкого, например). Это чувство тотальной оставленности человека, разлитое во всей природе.
    Немного о японской культуре

    Ворон на ветке ивы. Неизвестный мастер, около 1868 года


    Для Басё «саби» стало главным эстетическим принципом творчества. Его лучшие и самые драматичные стихи чаще всего связаны именно с осенним настроением «саби»:

    Ворон застыл
    На мертвой ветке
    Сумрак осенний


    からえだに烏のとまりけり秋の暮

    кара эда-ни/ карасу-но томарикэри/ аки-но курэ

    Вера Маркова даже добавила в своём переводе этого хайку наречие «одиноко», хотя в оригинале его нет, но оно явно предполагается. Вот как это выглядело:

    На голой ветке
    Ворон сидит одиноко...
    Осенний вечер
    !

    Возникает вопрос, всегда ли «саби» означает осень? Нет, к примеру, следующее стихотворение Басё о кукушке относится к лету, но это настоящее «саби». Хайку написано во время одинокого паломничества в храм:

    Несчастного меня
    Тосковать заставь ещё сильнее,
    О, кукушка!


    うき我を さびしがらせよ 閑古鳥
    уки варэ-о/ сабисигарасэ ё/ канкодори



    Утагава Хиросигэ. Кукушка, летящая над мачтами корабля, 1830-е годы


    «Сиори» — вещь чуть менее очевидная.

    Это намеренно запутанное чувство печали, которое трудно уловить, так как непонятно, на кого конкретно оно направлено. Поэтому стихи, где используется этот приём, ни в коем случае не следует толковать однозначно.

    Басё считал, что вот это трёхстишие его ученика Кёрику как нельзя лучше выражает понятие «сиори»:

    Уменьшились даже они —
    Десять рисовых шариков «данго»!
    Осенний ветер

    十団子も 小粒になりぬ 秋の風
    то:данго-мо/ коцубу-ни нарину/ аки-но кадзэ



    Утагава Хиросигэ, гравюра из серии «53 станции Токайдо». Знаменитая чайная на горе Уцу, чей специалитет — «десять рисовых шариков данго». Они свисают на ниточках с крыши или их можно разглядеть нанизанными на палочки


    Кажется, что поэт горюет о том, что порция любимых сладостей стала ничтожной, и это гастрономическое наблюдение рождает в нем чувство легкой досады.

    Однако давайте посмотрим чуть внимательнее на этот сюжет. Главная интрига заключается в том, что с приходом осени в горах становится мало паломников, и чайные домики, торгующие популярными среди путников «рисовыми данго» (их по десять штук нанизывали на верёвочку или палочку, чтобы их было удобно брать с собой в путь), терпят убытки. То ли торговцы вынуждены намеренно уменьшать порции данго, то ли рисовые шарики уменьшаются сами по себе, высушиваясь на осеннем ветру.

    А вот и нужный нам фрагмент, где можно спокойно разглядеть рисовые данго


    «Сиори» в этом стихотворении проявляется и в тоске по ушедшему лету, и в сочувствии бедным торговцам, и в жалости к самому поэту, любителю данго, и даже в единении со всем несчастным человечеством, чья жизнь вот так отразилась в судьбе конкретных людей этой осенью.

    Интересно, удалось ли вам прочувствовать разницу двух оттенков японской грусти? И какой из них показался вам более выразительным — вселенское одиночество «саби» или ускользающая печаль «сиори»?
    4 сентября 2019 - 22:38 / #98

Статистика форума, пользователей онлайн: 60 (за последние 20 минут)